СУНДУК ЖЕЛАНИЙ
- Ты знаешь… необычный это человек. Даже не знаю, что сказать… - напротив сидел помятый мужичонка неопределенного возраста, но вполне определенной профессии: руки с навечно въевшимся машинным маслом, заскорузлые ногти, нечесаная, давно немытая шевелюра и нос картошкой, выдавали труженика - механика, честного и открытого сердцем каждому, кто обратится. Хотя, было в глазах нечто… такое с хитринкой, что становилось понятно – при случае обмануть может и чумазым кулаком приложить, если найдет за что. – Вот мы, после вахты в картишки любили посидеть, а по нему сразу видно – интеллигент, образование на морде нарисовано. А он, нет чтобы свысока посмотреть, поддеть как-то, словечко незнакомое вставить, нет. Ничего такого. И играл он, так себе…
- И все же… Что вы можете о нем характерного сказать?
-Что говорить-то? Он ЧЕЛОВЕЧИЩЕ был… а как сказать, не знаю. Ты на то и борзописец, чтобы описать то, чего я словами выразить не могу. Ладно, спешу я. Мне еще в магазин надо, а там и паровоз мой отчаливать будет. Домой поеду. Нам в рейс скоро. Прощай писака, - механик улыбнулся желтым оскалом, - ты смотри, правду пиши. А то, ежели что не то прочитаю, вмиг приеду и, вот этими ручищами, - он сжал внушительных размеров засаленные кулаки, - кадык вырву. Так и знай.* * *
Три месяца. Девяносто дней. Может чуть больше... или меньше. Бог мой! Что я такое сделал? Черт! Жить осталось – три месяца.
Самое время сыграть в ящик желаний. Загадать все что угодно! И сделать.
Это что, мать вашу, долбанное «Достучаться до небес» на отечественный лад? С капитаном милиции в главной роли? А не пошли бы лесом, с такими заявами!?
Сука!
Дышать две тысячи сто двадцать часов!
Ну, и где эта дрянная шкатулка желаний? Чего изволите, сэр?
Как все это началось?
Работа виновата. Просто надо сильно захотеть. Чтобы ничего, кроме желания, в этом мире, не осталось. Зажмуриться изо всех сил. Сквозь черноту плотно закрытых век разглядеть радужные круги в искорках-снежинках меж ними. Зажмуриться и захотеть!
- Что сыщу бабуля? Что пропало у вас? – а в голове часами тикает. Две-тысячи-сто-двадцать часов. Минус еще два часа.
- Да, внученька у меня пропала. Кровинушка родимая – единственная на этом свете. Помоги, милок, я отблагодарю, - бабуля начала рыться в авоське в поисках «благодарности».
Чем она одаривать-то собралась? Банкой огурцов соленых или отложенными на похороны сбережениями? Эх, и откуда взялось это «отблагодарю»?
- Не надо бабуль, не доставай ничего. Я зарплату получаю. В розыск подавали?
- Дык, давеча ходила. Отказали они. Говорят, загуляла девица. Да и трех суток еще не прошло. На тебя только надежда. Чувствую, в беду угодила…
- Бабуль, ничего обещать не буду. Получится – помогу. Не выйдет – не обессудь. Дай мне ее фотографию и вещицу любую, что теряла она, потом нашла, и теперь это при ней находится – цепочку, колечко, то с чем она несколько лет ходила.
- Держи, милок, - бабуля передала черно-белое фото. На снимке была видна девушка, лет восемнадцати, с миндалевидными глазами и небольшим, остреньким подбородком. Вот ведь, лисичка. – Цепочка вот эта, с кулоном, на ней должна быть. А это, - бабуля передала небольшой пакетик, - серьги из того же комплекта. Теряла она их, да люди добрые вернули. Найдешь?
- Попробую, бабуль. Я сейчас глаза закрою и, будто бы усну. Не обращайте внимания. Спать я буду минуть десять-пятнадцать. Надеюсь, найду вашу внучку. Просто очень захотеть. Изо всех сил. Снял с шеи круглый медальон на цепи и убрал в ящик стола. Как только выпустил его из рук, в глазах начало посверкивать искрами и закололо в висках. И это с открытыми глазами, без особой концентрации! Интересно, как бы я жил без медальона?
Сережки… эх, финтифлюшки копеечные с цирконием вместо камушков. Хорошо, хоть золотые, легче всего золото искать, приметное оно – ауру особую имеет. Сколько людей над ним молилось и тряслось, а железяка хоть и мертвая, но в себя помаленьку впитывает. Вот и сверкает златишко, посреди другого потерянного барахла, как сверхновая на пустом небосклоне.
На удивление легко взлетел, даже особых усилий не потребовалось. Тут же внутри заныло – значит не врут врачи, действительно мало осталось, в живых ходить. Все меньше меня здесь держит.
Высоко нет нужды забираться, вряд ли девица далеко ускакала, десятка километров хватит. Где наша цепочка, где металл драгоценный?
Море радужных соцветий начало распадаться пластами на отдельные, огненные кучи светлячков. Усилием из этого хаоса выделил группы металлов, в них – золото. Везде, куда можно кинуть взгляд, начало сверкать и переливаться оранжево-белым. Напрягся еще раз, добавляя обязательное наличие рядом хлопка и пластмассы – не будет же она голая, где бы она ни была, сидеть. Количество сверкающих точек сократилось на порядок. Все равно, много для детального поиска. Надо ввести еще парочку ограничений, думай Кирюха, думай.
Отбрасываем все, что ниже уровня земли, вряд ли она будет в метро кататься, после трех суток отсутствия дома. Скорее всего, девчонка в здании, значит вводим обязательное наличие бетона, если не сработает, дерево попробуем. Ага! Точек осталось всего пара десятков, теперь аккуратно. Спустился обратно до тела, снял неявный – совсем тусклый образ владелицы сережек.
Мало! Не хватит мне этих крох для отбора. Хотя, других вариантов все равно нет, будем работать тем, что есть. Примериваем на первое скопление точек. Мимо. На второе – мимо. И снова не то. Пробуем дальше. Еще. Вот, что-то похожее, ну-ка! Точняк – оно! Осталась малость – определить местоположение.
Я помотал головой, прогоняя мельтешение окружностей и взглянул на прикемарившую бабулю. Хорошую внучку родители воспитали. Надежную, заботливую.
- Кгхм! Бабуль!
- Да, милок. Нашел? – она так посмотрела своими, почти прозрачными глазами на меня, что разом перехотелось ерничать по поводу поступков девушки.
- Бабуль, внучка твоя в Шереметьево. Сейчас, наверное, в самолете уже.
- Самолет? Не может такого быть… - на нее было больно смотреть. Сжала костлявыми кулачками ручки авоськи, в глазах сверкнуло влагой. – Ей экзамены на будущей неделе сдавать. Да и годовщина скоро… как родители ее… погибли. Не пропустит она такого никогда. Не по собственной воле сажают ее. Помоги, милай! Старая я, не знаю, что делать надо.
- Экзамены говоришь? – действительно, только сессия окончилась, куда студенту лететь, как не на родимую кафедру?
Я поднял трубку телефона и набрал короткий номер.
- Дежурный? Чеботарев беспокоит. Найди мне телефон отдела при Шереметьево-2. Ага… записываю. Да, спасибо.
Набрал длинную комбинацию цифр, вслушался в гудки. Долго. Очень долго. Самолет уже на рулежке может быть. Как мне ее оттуда снимать?
- Алло! Капитан Чеботарев, главное управление МУР… Здравия желаю! Помощь ваша нужна… Не заржавеет, будьте уверены! Ага… Тут следующее дело майор, надо снять с рейса пассажира одного… Права не имеете? Гражданочка проходит по делу… нет, санкции нет… ее фамилия… - я посмотрел на бабулю, та быстро прошептала нужное, - Гвоздева Екатерина Дмитриевна. Регистрацию прошла, но борт еще не подали? Товарищ майор, помоги пожалуйста… ага… ясно. Можешь послать ее на медосвидетельствование? Да, этого будет достаточно. Сейчас выезжаю. Буду часа через полтора. * * *
- Наталья Степановна, расскажите пожалуйста о нем… как вы встретились, чем запомнился?
- Да, в плацкарте мы встретились. Я домой к себе ехала, а тут он. Обычный с виду, высокий разве что, да глаза грустные такие, что самой плакать хочется. Он мне полку нижнюю уступил, хоть и не просила я. Я его в ответ курочкой угостила, да дурища, не заметила, что та с душком уже. А он слопал, слова не сказал. Стыдно потом было. А потом сумку у меня своровали. А там документы, деньги… все-все деньги, что были. Я в крик, через проводника милицию позвали, а тот руками разводит – сошел уже воришка…
- И что дальше было?
- А он посмотрел на меня так… пронзительно, глаза закрыл и через пару минут говорит: на поезде сумка еще. И место сказал. И точно – лежит моя кошелка. И в потайном отделении часть денег осталась. А милиционеру поездному потом говорит: «Что ж ты братец творишь? Зачем в долю с ворами вступил?». Милиционер побледнел весь, потом покраснел и как начнет орать, что окна дребезжат. Ну и спаситель мой встает, под локоток милиционера берет и уводит в тамбур. А через час мне все остальное принесли.
- Как вы думаете… откуда он знал, где сумка лежит?
- Да не знаю я, милый. Думаю, дар у него особый был, а какой не знаю. Да и просто, хороший он человек был. Настоящий.
Секс втроем. Что может быть увлекательней? Фантазия любого нормального, половозрелого, советского мужика. Рожденного и воспитанного в то самое время, где-то между штанами-клеш семидесятых и малиновыми пиджаками девяностых. Ты и две девушки рядом, готовые на все. И не шлюхи чтоб! Мечтатель со стажем пойдет еще дальше – девицы мулатки или негритянки, на худой конец - близняшки. Покорные и на все согласные.
Совсем мелкий был. Даже не помню, сколько лет исполнилось, когда потерял эту чертову игрушку. Мама уже вовсю гремела кухонной посудой и я, тихонько, так чтобы не услышала, прикрыл за собой дверь квартиры и поскакал по ступеням, во двор, до песочницы.Я быстро! Никто и не заметит.
Вот ведь, нигде нету, все обыскал. Любимая игрушка. Долго я ее у мамы просил. Надо найти. Очень-очень захотеть и все отыщется. Я закрыл глаза, на которых вот-вот должны были появиться слезы, и вдруг, увидел машинку в кустах. Прям сквозь закрытые веки. А еще, стало видно много других вещей. Ведерко с совком в зарослях травы. Кукла со спутанными волосами под слоем песка. Желтое колечко с прозрачным камушком. И много другого, сквозь стоптанную землю и жухлую траву, и все это – потерянное кем то, переливалось радугой, сквозь плотно зажмуренные веки.
Прижимая к груди найденное богатство, я локтем отжал ручку двери и приготовился тихонько прошмыгнуть в свою комнату. В коридоре ярко горел свет и ровно посередине, уперев руки в бока и с полотенцем через плечо, стояла мама.
- Это что еще такое? – ее голос не предвещал ничего хорошего. – Тебе кто разрешил одному выходить?
- Мам… я игрушку потерял. Скаватор! – это сложное слово я так и не смог выучить, несмотря на постоянные замечания мамы.
- Правильно – экс-ка-ва-тор, - по слогам произнесла мама. – Повтори!
- Эскаватр!
- Эх, горе мое. Почему без спроса вышел? Почему не предупредил? А это у тебя что? – мама всегда задает сразу много вопросов. Правильнее всего отвечать на последний. А то можно запутаться.
- Я это нашел… Я скаватор искал и нашел. Ма, смотри какое! – я протянул маме колечко, она заинтересовано поднесла его к глазам.
- Где ты его взял!? – не ожидал я такой реакции. Мама не просто кричала, она была взбешена. – Где ты взял это кольцо, отвечай, быстро!
- Мама… - я утер, закончившиеся было, слезы, уставился в пол и повторил, - Я нашел его! В песочнице.
- Ты… ты! – мама задохнулась в возмущении. – Никогда больше не смей ничего находить! Пообещай мне, слышишь?
- Мам… я нечаянно…
- Пообещай мне!
- Обещаю, ма…Я сидел в комнате и вспоминал все, что рассказывала мне мама. Про папу и его исчезновение. Про непростые чувства и горечь потери. Мои руки держали старое фото в рамке и я откуда-то понимал – когда-то эта вещь принадлежала именно ему. Моему отцу. Как и кольцо, которое я сегодня нашел в песочнице.
Мама! Зачем ты мне врешь?
Почему папа не с нами?
Где он?
Зачем ты отругала его и прогнала?* * *
Ведь, мы найдем друг-друга. Заснет в кровати дорогое. Дыханьем потревожить можно? Я рядом лягу, на полу. Мы здесь вдвоем. И я проснусь, надеюсь. Кофейною луною улыбнусь. Костями хрустну, разогнусь. Я обнимусь и рядом сяду. Ведь, все мы одиноки. И каждый – по другому. Ну здравствуй. Снова я. Нескладный и чудной. Дурацкий и живой. Твой. Каждой нервою и каплею слюны. Противно? Стой! Ведь, я другой. В любимом сне я буду вкусным.
- Мне надо уехать. Надеюсь ты поймешь...- Поймешь!? О чем ты? Мы не можем сдаваться. Все еще можно испра...
- Таня... Мне. Нужно. Уехать. Прости. Если можешь, пойми.
- Прошу тебя... останься! - в который раз при семейных разборках, она выглядела, как обиженный, капризный ребенок.
- Мы пятнадцать лет вместе. Разное было. И я не пойму, зачем ты хочешь видеть мою смерть?
- Просто быть рядом... помочь тебе.
- Таня... пятнадцать лет против двух тысяч часов. Подумай об этом. Буду благодарен, если ты проводишь меня, - жаль ее, жаль что о себе старается, а не мне легче хочет сделать. Что за стремление эгоиста, держать при себе уже поломанную и не нужную игрушку?Мы шли по улице и держались за руки. Не помню, когда мы последний раз гуляли так... мило. И чтобы не цапались при обсуждении столь серьезной темы. Хотя, о чем я! Не было настолько серьезных тем, а поводов для разборок находилось немало. На какой части нашей совместной жизни мы потеряли друг друга? Когда? А может не было его... совместного пути? Каждый сам по себе... индивидуальные карьерные планы... амбиции.
Ха! Я сказал! Она отступила! И согласилась с моим решением. Где-то-что-то-сдохло.* * *
Я верю в сказку. Волшебница опустится с небес и даст волшебную мне палку. И я смогу... я все смогу. А за окном такси. И разные пути и судьбы. Побежали две собаки. Вот, ты веришь в судьбу? Знаю, верю, идет мой час. Струнами чувства вздрогнут и аккордами песню споют нервы. Людями испугается разум. Дурман. На непонятном языке заговорили мысли. Ах, чертовка. Ты слышишь этот ритм? Удэ-титейман. Ули-лилейла. Космос! Где ты? Я твой. Уэ-лиали-ла. Лиа-аэни-ни.
- Главный! Вы меня слышите? – в шлеме забулькало, точь в точь, как в унитазе, мотоциклист, весь в черной коже, прикрыл его рукой.- Урий-Урий-Урий! Что случилось! Что случилось? Урий! – главный был явно чем-то недоволен.
- Произошла непредвиденная поломка связи.
- Что произошло? Урий! Ты узнал, где у него кнопка?
- Главный! На меня упала штанга. Кнопки у робота нет.
- Кирилл, - голос мамы раздался, как всегда на самом интересном месте.
- Да, мам, я кино смотрю, - крикнул я через всю квартиру.
- Ага, опять «Электроника» показывают, - мама появилась в дверях комнаты, на ходу вытирая измазанные в тесте руки, - Сбегай за молоком пожалуйста, я оладушки затеяла, молока не хватает.
- Ну ма… Кино же! Ну, пожалуйста! – я как смог умоляюще взглянул на нее, всем видом показывая готовность хоть на луну сгонять, но только после кино.
- Давай-давай! Скоро тетя Зина приедет, а у нас шаром покати. Все равно, ты этот фильм уже раз двадцать смотрел.
Разве ее переспоришь? Я с грустью кинул последний взгляд на экран телевизора, взял бидон для молока, привычно продел руку сквозь раму велосипеда и взвалил его на плечо. Если быстро обернусь, то успею к концу фильма!
Очереди не было, я расплатился, взобрался на велосипед, аккуратно, так чтобы не расплескать молоко и с силой накручивая педали, покатил к дому. Скорее же… еще досмотрю самое интересное! Справа-слева мелькали припаркованные грузовики. И откуда их столько? Ну же! Осталось улицу пересечь и вот он дом. Интересно, как устроен этот робо-пес Ресси? Вот бы мне такую собаку… Везет же некоторым!Вдруг мир перевернулся. И снова. И крутанулся опять. А потом все погасло. Я лежал на асфальте и смотрел в небо. Перистые облака не спеша скользили к горизонту и им не было никакого дела, до мальчишки на асфальте внизу. Я уперся локтем и попробовал подняться. Не получается. Ну ладно – отдохну. Странно. Почему так кружится голова? И что это капает сверху… неужели дождь начинается? Светит солнце и дождь… грибной наверно. Нет. Я лучше никуда не пойду. Здесь полежу. Пусть дождь идет. Очень странный он – липкий, с запахом. Никогда не замечал у дождя вкус. А он оказывается соленый.
- Ой, беда-то какая! Как же ты так? – надо мной склонилась незнакомая тетя.
По голове стучало молотком, руки-ноги не слушались. Да чтож такое! Где мой велик? Там кино заканчивается!
- Мальчик… посмотри на меня! – незнакомая тетя почти кричала. Что ей надо? – Мне нужно твое разрешение… я постараюсь помочь, но требуется твое согласие на мое вмешательство.
Помочь? Мне? В голове все сильнее стучит. Пусть поможет… может стучать перестанут?
Она сместилась с поля зрения, куда то в район затылка. Что она там делает? Но стучит все меньше. Вообще пропало все. Странная тетя.
- Я остановила кровь, – тетка снова появилась перед глазами. - Рану никому не давай трогать. Только на операционном столе! – она почти приказывала. Какую рану? Какой стол! – Вот. Возьми это, - мне в руку лег непонятный кругляшок на цепочке. – Никому не давай и не рассказывай. С такой дыркой в голове, если жив останешься, твои способности многократно возрастут. Этот кулон позволит тебе… нормально жить. Как обычному человеку.
И она ушла. Я сделал еще одну попытку приподняться. Получилось! О! Мама бежит!
Сам я не видел – рассказывали, что как только хирург коснулся моей черепушки скальпелем, оттуда фонтаном полилась кровь. Одиннадцать скоб. И все равно дырка в голове осталась – не смогли стянуть. Врачи вообще не понимали как я выжил.
Это ж надо! Въехать мчащемуся грузовику в заднее колесо! Сбоку. Несколько кульбитов в воздухе и сильнейший удар головой об асфальт. Почти рыбкой вошел. Вот голова и приняла всю силу удара. Секундой позже – и ничего не случилось бы. Секундой раньше – и под колесами. * * *
- Таня, расскажите пожалуйста о муже. Как давно вы женаты?
- Пятнадцать лет. Не знаю я, что рассказывать! – дама напротив, утерла краешком платка потекшие с век чернила, потом собралась, как на променаде и, уже чистыми глазами, посмотрела на меня. – Он разный был. И все больше на работе женатый, чем на мне. Целыми сутками там, а домой придет, вечно недовольный. То голова у него болит, то устал, и бурчит, бурчит постоянно. Мы в театр, последний раз, еще в студенчестве ходили. А цветы он, только на восьмое марта и день рождения дарил.
- Простите, а вы кем работаете?
- В бухгалтерии работаю.
- Сложно приходится?
- Да нет… разве что, в отчетные периоды. Квартал или год закрывать, тут да – до полуночи иной раз сидеть приходится.
- А Кирилл, как он реагировал на это?
- Бесился конечно, как еще? Он любил, чтобы ужин был готовый, я рядышком. Подозревал в измене одно время, потом проверил, через друзей, или еще как. Вы же знаете наверно, у него способность была одна…
- Какая? Что вы можете рассказать об этом?
- Да, я мало знаю. Он мог находить потерянные предметы. Не любил он говорить на эту тему. Только не утаишь. Кирилл в управлении у себя, как бельмо на глазу, обезьянка необычная, вроде все завидуют и, в то же время, жалеют его. Его даже в НИИ какое-то таскали, просвечивали все чем-то. Да, ничего так и не поняли.
- Как вы его можете охарактеризовать? Одним-двумя словами…
- Двумя словами? Зануда. Подождите… Любимая зануда. Так лучше будет.
Наверное, ты путник. И только дождь тебе спутник. Тупой карандаш пишет коряво строки судьбы. Ведь ты стремишься? Мы с тобою. Рядом. Знай. Надейся. И люби. Главное – путь. Ищи. Это грустно, но нужно. Ноги сами несут прочь, ах этот ритм-тм. Ты со мной? Слушай! Это рвется из души, слушай. Эйла! Ты на море, волна о песок лижет пятки. Лейла! Рядом, вот оно танго. Главное успеть, быстрей. Вот оно солнце, близко. Скорее, это наше все.
- Степаныч… подпиши рапорт, - я положил исписанный лист бумаги перед начальником управления и уставился в окно за его спиной. Только не смотреть в глаза!Николай Степанович, мент старой закалки, начальник управления и старый друг семьи, устало откинулся на скрипящую спинку кресла, снял очки и, одну за другой, протер линзы.
- Что случилось, Кирилл? – он сощурил невооруженные очками глаза в попытке поймать мой взгляд. Я умело – выучка с детства, отводил глаза.
- Просто подпиши… ни о чем не спрашивай. Прошу тебя.
Он поднял рапорт и на расстоянии вытянутой руки стал читать. Долго, очень долго. Прокачивает ситуацию. Пытается понять – для чего мне нужно столько времени.
- Отпуск за свой счет… по семейным? – он бросил прищуренный взгляд в мою сторону, - На три месяца? Может, супружнице твоей – Таньке, позвонить? Она скажет, я думаю. Или сразу матушке твоей? Как самочувствие ее, кстати?
- Не хворает, товарищ полковник.
- Не скажешь, значит? И глаза прячешь. Со здоровьем у тебя нелады, что ли?
Вот ведь, старый лис! С первой попытки и в яблочко. Не делают сейчас таких людей, ох не делают.
- Нормально со здоровьем, просто подпиши.
- Кирилл, я же тебя комиссовать должен. Отправить в ведомственную на обследование и после этого, того…
На понт берет. Не может он знать. Анализы я проводил в коммерческой клинике, они хоть и обязаны сообщать, но делают это небыстро.
- О чем ты, Степаныч! Мне разобраться надо… в себе… в людях вокруг. Не могу больше работать, - сыграем на кризисе среднего возраста, авось прокатит.
- Вот оно что. Бога искать будешь? – он снова откинулся в кресле, жалобно скрипнула спинка. Прокатило вроде. Поверил. Надо будет ему кресло нормальное купить.
- Может и Бога найду. Себя искать буду. Спасибо, Николай Степаныч. Я уеду из города, ты не ищи меня. И прости меня, на всякий случай.
Взял подписанный рапорт, как на параде, повернулся кругом и пошагал на выход. Вот и обеспечил пенсию дорогой женушке. Позаботился.
- Стоять капитан! – я уже почти перешагнул порог кабинета, когда меня остановил его приказ.
Шея, сама собой, повернула голову. Глаза, против воли поднялись и посмотрели в его – умудренные вдвое большим сроком жизни.
- И ты… прости. Коли есть за что.
И отвернулся.
Неужели он знает? Но почему тогда подписал?* * *
- Петр Никанорович, расскажите пожалуйста о Чеботареве.
- Ну-с-с-с… Что именно вас интересует, молодой человек?
- По словам друзей, он имел необычную способность и проходил обследование в Вашем учреждении. Вы можете простым языком рассказать о природе этой способности?
- Кое-что… несомненно могу рассказать. Без деталей и особых подробностей… да, спрашивайте.
- Мне известно, что он умел находить утерянные вещи. Без использования дедукции и аналитики. Он знал. Вопрос следующий: откуда он знал и как это делал?
- Мда… вот так, сразу и обо всем. Умеете вы, молодой человек, задавать вопросы. Ну что ж… Что вам известно о человеческих эмоциях? Иными словами – чувствах?
- То, что преподают в общеобразовательной школе. Не более того.
- Тогда начнем. Весь спектр эмоций человека можно разбить на несколько категорий: в первую очередь мы говорим об эмоциях, имеющих в первооснове врожденные инстинкты человека: самосохранения и размножения, как главенствующие, и пищевые, родительские и стадные, как вторичные. Есть ряд других инстинктов, но основными являются эти пять. Что мы получаем в таком случае: любые эмоции человека должны укладываться в один или несколько из этих пяти кирпичиков. Для примера: человек испытывает удовольствие… скажем от славы. Это эмоция замешана, в первую очередь, на самосохранении и стадности, человек ошибочно полагает, что имея широкую известность, он находится в большей безопасности, как следствие, лучше охраняется, далее это приобретает практически наркотическую зависимость, человеку требуется все больше и больше славы, иначе он чувствует дискомфорт. В общих чертах понятно?
- Да, профессор.
- Теперь перейдем от эмоций к вещам. Все неживое, чего касается человек на протяжении жизни, приобретает соответствующий эмоциональный заряд. Положительный или отрицательный – не суть. Для упрощения, назовем этот заряд матрицей. Вещи, которые ходят по рукам – денежные купюры или реликвии, имеют целую совокупность подобных зарядов, которые нивелируют друг-друга, тем самым, эмоционально обезличивая предмет. Напротив, вещи которые передаются из поколения в поколение имеют, как правило, однонаправленный заряд из наслоенных друг на друга матриц одной семьи или группы людей. Чеботарев умел видеть эти матрицы, по тем предметам, которые были по той или иной причине утеряны.
Машину хочу. Скоростную до жути и дорогую. Да, обязательно – дорогущую. Так, чтобы до сотни за три секунды и жопой по асфальту в спортивном сиденье скрести. Можно и без внешнего антуража, даже лучше, если не особо приметная будет. Разогнаться по хорошей дороге, пока деревья стеной не станут, в посвист турбин вслушаться, стон рассекаемого воздуха кожей прочувствовать и… расхреначить ее к чертям собачьим! Рукавом утер обильно текущие сопли, со слезами, хрен с ними, со слезами. Как жалко-то себя! Трындец просто. Мать-мать-мать! В голос выть охота.
Покатал пальцами пустую литруху водки, за добавкой что ли сбегать? Да куда я такой добегу? Ползком, разве что… И отчего русскому, что в радости великой, что в горе вселенском, упиваться обязательно?
Давненько я так не накушивался. Ох, давно! Да пожалуй, с лейтенантских звезд, так не напивался. С этим делом заканчивать надо. Так недолго и весь отпущенный срок пробухать. А у меня еще ящик желаний не распечатан. Эх, только короток этот срок.
Ага, каждому он свой отпущен. Только знать наперед, кому – сколько, не дано. И то, слава Богу. Непосильное это знание. Всего успеть захочется всем вокруг. Вкусить наивкуснейшего, понять наиглавнейшее, объять необ… А на фига мне столько конкурентов, спрашивается. Вот и хорошо, что никто не знает, сколько ему жить осталось. Только я. Знаю.
Черт! Проклят я наверно, как сразу не сообразил. Давно уже, еще в детстве. Тыщу лет назад. Эх, знать бы! Как все по другому завернул бы. С работой, семьей. Все по другому! Жаль, не переиграть.
А может, благословлен? Почему о лукавом мысли лезут? Спать-спать-спать. Завтра новая жизнь начинается. Многое надо успеть. Две тыщи часов. Сколько отпущено… кем я вас спрашиваю!.. столько и надо прожить. И шкатулку, сундук этот кретинский, до конца выскрести. Так чтобы ни одного неисполненного желания не осталось.
* * *
Я одинок заколкою волос. Ладонями тоски сердца сожмет и закричим мы в голос. Вернись ко мне. Любить хочу, слезою умываться. Дожди наркотиком прольются и свет вернется. Это место рядом. Но тяжело ползти прицепом. Я кошкой извернусь и пузо дам. Бери меня. Глазами сверху ты сверкнешь и отойдешь. Ведь это глупо? Под фонарем сверкнет утехой, истомой изломает и скрипкою завоет. А следом, следом отворятся двери, из окон конфетти. Но разве это важно, когда ты одинок? Пойду по миру босиком, глазами на восток. Дадут воды, еды и кров. Зрачками буду ждать явленья, ноздрями растворима ночь.- Здравствуйте, ммм… батюшка, - под ногами свежим снегом скрипела Белобережская пустошь, расположенная посередь Брянских лесов.
Рано в этом году наступила зима. Еще неделю назад трава зеленела, а сейчас все замело-завьюжило. Напротив меня, с охапкой дров в руках, стоял монах. Неаккуратный какой-то, неухоженный. Борода патлами свисает, глаза – белесого, почти небесного цвета, хламида черная, в пятнах непонятных.
- Здравствуй, путник. Не батюшка я тебе.
- А кто ж тогда?
- Инок я. Пустынножитель. Отшельник, другими словами.
- Прошу прощения…
- Пустое… не проси, пока нужда не заставит. Вижу, дальнюю дорогу держишь. Каким ветром к нам занесло? Чего ищешь?
- Себя ищу. Цели, желания ищу. Поможете разобраться?
- В этом ты только сам себе помочь можешь. Мои желания, на то и мои, что при мне, да Боге остаются. Я тебе их в голову не вложу и выполнять не заставлю.
- Но как же… я за помощью, за советом пришел, а вы отворот-поворот…
- Да никто тебя не гонит, но и не должен я тебе ничего. Ты видно и сам человек непростой, звезды на погонах сквозь тулупчик сверкают… да и взглядом особым наделен. Чего надобно тебе в жизни этой?
- За тем и пришел… к вам… а не к тем, что в городе. Разобраться мне надо, куда дальше идти. Страшно вдруг стало, пустышкой живу. Цели особой не имею, людям без просьбы не помогаю, сирых-убогих не защищаю. Очень страшно стало…
- Ты в Бога веруешь? – каким-то, особо спокойным голосом, спросил инок.
- Да! Верю... иногда. В другое время – забываю.
- Библию читаешь? – продолжал допытываться монах.
- Нет. Я не в конкретного Бога верую.
- Ясно. – Сказал, как отрубил, повернулся и прочь пошел, как будто разговор на этом можно считать законченным.
Нет! Не закончен! Живой я еще!
- Стойте… как вас там… инок, стойте! Не ответа у вас прошу, совета спрашиваю.
Монах остановился, не оборачиваясь стал дожидаться, пока я подбегу.
- Слава о вас хорошая ходит… что хворым помогаете, беду из дома выгоняете, надежду в сердцах поселяете. Скажите мне, что люди встарь делали, когда вдруг понимали – недолго им осталось по свету ходить?
- Ах, вона что… - отшельник посмотрел на меня внимательно, кивнул собственным мыслям и продолжил, - А мне откуда оно знать? Не ученый я, ты в книжках о том почитай. Одно тебе скажу: поздно тебе Бога искать, не успеешь уже, – меня словно подбросило от этих слов, я прикрыл глаза в попытке выровнять сбившееся дыхание, отшельник видимо заметил мою реакцию и решил сгладить, - Хотя постой… может и не надо самому искать? Мы дети его, а значит, в каждом из нас частица его… может, Он сам тебя найдет? Ты попробуй, болезный. Пробуй. Может и получится. А больше, нечего мне тебе сказать. Если некуда идти, то живи у меня, но с расспросами на эту тему, больше не приставай. Не отвечу.
- Господин капитан, разрешите побеспокоить?
- Товарищ… все еще товарищ! Господа, это там, у буржуев. А у нас пока, всякий кто форму государственную одел, все еще товарищ. Слушаю.
- Я из Москвы приехал, вот удостоверение…
- И без ксивы вижу, что москвич, от вас за версту холеностью и пренебрежением веет. Что надо москвичу на моем корабле?
- Я несколько вопросов хочу задать, для очерка-биографии кап… товарища Чеботарева.
Капитан пожевал губы, видно было, надоели ему журналисты. Да ничего не поделаешь, приказ пришел из головной конторы – оказывать содействие в освещение произошедшего.
- Отвечу, раз такое дело.
- Как он попал на корабль? Ведь это непростое дело, тем более на зарубежных рейсах.
- Это стармеха надо благодарить. Он и паспорт моряка выправил в три дня, и все остальное сделал. Недокомплект у нас, на вахте стоять некому. А тут мужик, сразу видно рукастый, головой думать умеет. В море рвется, как мальчишка, бесплатно работать согласен. И что прикажете делать? Вот стармех и пошел к старпому, а они – вдвоем, уже ко мне. За этим столом и принимали решение. Зря думаете, что это просто, человека в три дня на рейс вписать. Так вот и попал.
- Что входило в его служебные обязанности? Как отрекомендовал себя?
- Эмм… вот что братец. Это уже не ко мне. Ты к стармеху иди, он тебе все и расскажет.
- Спасибо. Я могу вас еще побеспокоить, после беседы со старшим механиком?
Капитан снова пожевал губы, исподлобья взглянул, вздохнул и в знак согласия махнул рукой. Надеюсь, что в знак согласия.
Под перестук железнодорожных колес особо думается. Умиротворенно и отстраненно. Вся жизнь российская за окном мелькает, полуразрушенные и заброшенные дома, горелые ржою остовы ферм, полустанки и перпендикуляры ничем не обозначенных сельских дорог. Эх, сколько их, этих дорог. Не счесть.
Ну же, ящик желаний! Давай, что мне хочется?
Как мелко все это… серьга, тату, бабы, машина. Давай фантазия!
В космос полететь? Да что я там забыл! И подготовка у них там, чуть ли не год идет. Не говоря уже о деньгах.
Внуков увидеть? Тоже не успею. Да и много ли радости в этом? Даже детей понянчить, только чужих удалось.
Дерево посадить, дом построить? Что за навязанный, обывательский бред?
Мир посмотреть, чудеса света понять? Можно конечно, но скучно… пресно это. Как выбирать самые чудные, как смотреть на них, и все одно, не успею все увидеть. Смотреть буду, а в мыслях часами тикать будет.
Особые запахи витают в плацкартных вагонах. Немытые, откровенные и, даже, обнаженные запахи. В них все. Жизнь. Сквозняками несет новые, полутонами свербят пахучие носки и чесночные колбаски, особой гарью звенит проводка на столбах и эта пыль. Она – везде.
Великое свершить? Пусть эта планета запомнит меня молодым? Но что! Что я могу? Самый обычный… среднестатистический гражданин. Мент. Да хоть слесарь! Или программист. Да и зачем мне эта память в веках? Мне что, от нее теплее будет там? Вот еще интересный вопрос, где – там?
Чего же я желаю! Екарный бабай, что пожелать такого? Полторы тысячи часов осталось.
Не знаю… не знаю! Да жить я хочу, просто жить.
А зачем.
Вот ради чего жить?
Если я, в своем сундуке ничего найти не могу, на что не жалко потратить последние полторы тысячи часов жизни.
А вагоны все покачиваются в своем стремлении угнаться за тепловозом. И человек так же, качается из стороны в сторону, пока по жизненному пути идет. То влево наклонится – бухать начнет, жене изменять. То вправо – благодетелем заделается, последнюю рубаху отдаст и нищеброда накормит-укроет.
Вон она, какая петрушка, брат, оказывается. А жить-то оказывается незачем. Это привычка такая, болезнь. И если бы не обследование, то и дальше бы на работу ходил, с женой спал, изредка на рыбалку, или в баню с коллегами. Так бы и болел, до самой старости.
Ну-ка, вот что: ты попробуй, самому себе ответить – тебе важно, то мнение у родных и близких, да что там, у каждого встречного тобой, которое после тебя останется? Полярность его? Да и просто мысли. Через месяц, год. Через десять лет. Двадцать. Важно?
Бдымц!!!
Вот оно. Не могу ответить. Сложный это вопрос. Думать надо.
Вот и думай. Полторы тысячи часов хватит? На раздумья?
Теперь у меня есть друг. Тысячу часов жить осталось, а я нашел настоящего друга! Ирония судьбы, мать ее за ногу.
Город Сочи – темные ночи. Говорят, это единственное место на планете, где из окружения пальм и двадцати градусов выше нуля, можно за полчаса доехать до минус десяти и снега по пояс. Город контрастов, с почти такими же злыми людьми, как и в столице. Это все деньги виноваты, где много их становиться – жди злобы и беды.
Я как раз шел из очередного кабачка, где коротал очередной пустой вечер, в попытках разобраться, что именно мне нужно сделать перед смертью.
Я не герой. Табельное оружие и удостоверение остались в далекой Москве – незачем их с собой на тот свет тащить. И силой особой не наделен – от обязательного для всех самбо удавалось отлынивать. Обычный в общем… не Брюс Ли и Чак Норис. И чужие проблемы стороной обычно обхожу, если не просят вмешаться. А тут подтолкнуло что-то… и без раздумий. Перешел на бег трусцой, сердце колотится, всем телом чувствую, как адреналин бешеными дозами, в кровь вливается.
В угол между домами девушка жмется. Блузка порвана, на скуле красным наливается. Двое парней мужика в возрасте мутузят. Пытаются, потому как, мужик умело стоит, за спину не пускает, но достается ему крепко.
Без слов – чего кричать-то, подбегаю к одному из нападающих и тянусь кулаком ему в область уха. Успевает заметить, отклоняется. Я теряю равновесие, тут же, как на негативе между глаз взрывается болью, ускорение и я на пятой точке. Хороший я боец, ничего не скажешь. Врешь, не возьмешь! Вскакиваю и вперед! Лягаю ногой, нападающий повыше ростом, от моего удара наклоняется в сторону обороняющегося мужика, тот быстро ориентируется и всаживает великолепный хук. Нокаут!
Поворачиваемся ко второму. Роли поменялись – теперь ему обороняться надо. Поднимаю руку к лицу, что-то мокрое и липкое из носа капает.
- Ну все… шибздец вам, престарелые, - угрожает парнишка, отступая ближе к стене дома.
Мы следом идем. Тот, вдруг потянулся, куда-то себе за пазуху.
- Не дай ему достать! – кричит мужик. Я и сам понимаю, ничего хорошего парень на свет не достанет.
Подскакиваем в один шаг к парню, с обоих сторон за плечи хватаем и, не сговариваясь, головой о стену дома шваркаем. И еще раз. И еще. Пока не обмякнет. Отпускаем.
Дыхание тяжелое, в крови энергия нерастраченная бурлит. Оглядываюсь – девицы уже нет, молодец молодуха, правильно сориентировалась. Вдали раздался звук милицейской сирены.
- Пора делать ноги! Дергаем отсюда, - мужик посмотрел мне в глаза, усмехнулся криво и добавил, - Впрочем, ты можешь остаться. Только надо ли?
- Ты прав, давай ходу!
И мы побежали.
- Тебя как звать-то, спаситель? – прямо на бегу, сквозь сбитое дыхание, поинтересовался мужик.
- Кирилл. А тебя?
- Олег. Будем знакомы, - он остановился и протянул руку. Я пожал, вглядываясь в его глаза. Очень умный взгляд. – Зачем вписался-то? С такими навыками бойца…
- Да не знаю… подтолкнуло что-то. Да и страха не было. Все одно жить малость осталось.
- Как так?
- А вот так.Мы всю ночь тогда проговорили. Переходили из кабака в кабак, встречали рассвет на лавочке под кипарисами. Так у меня появился друг. Не первый, кого я так называл… но первый кто им стал по настоящему.
* * *
- Здравствуйте… где я могу старшего механика увидеть?- И вам не хворать… перед собой видите, - с кровати приподнялся крепко сбитый, с ярко-синими глазами и шикарной шевелюрой, мужик. Другими словами и не скажешь – Мужик, сразу видно. Опора семьи и Отечества.
- Я тут... гостинцев от экипажа принес. Хотел вас поспрашивать о Чеботареве.
- За гостинцы спасибо… как же вы замучили уже. – Он устало откинулся на подушку и прикрыл глаза. – Спрашивайте.
- Олег Иванович, расскажите пожалуйста об аварии. Что случилось на лайнере?
- Что рассказывать-то? – он так и лежал с закрытыми глазами, не обращая почти никакого внимания на посетителя.
- Что произошло? Из репортажа картина размытая получается…
- Вот экспертиза закончится, все узнаете из официальных источников.
- Я хочу услышать именно вашу точку зрения… и узнать от вас, как погиб Чеботарев.
- Эх… Кирюха-Кирюха! Чего уж там… – он отвернул голову к стене. – Главный вал пошел в асинхрон. Гибкая подводка должна была отрубить передачу… но не отрубила. И не спрашивай – почему! Не знаю. Детонация пошла на шатуны и их, один за другим, вырвало. А в каждом весу – несколько тонн. Следом, лопнула поршневая группа и блок. Несколько десятков тонн раскаленного масла оказались на полу. Дежурный механик сварился в ту же минуту. А подача топлива продолжается! Автоматика в очередной раз сбойнула, мать ее за ногу! Что-то коротнуло, мазут воспламенился. Температура подскочила до двухсот. Судовые пожарные сунулись было, да куда там… Никакой костюм высшей огнезащиты не выдержит такого. А на лайнере две тысячи душ! В открытом море! Зимой! Температура воды – градусов десять. Человек в жилете продержится от силы час. И что получается!? Новый «Титаник», вот что! Дай сигарету! – он повернулся и вытянул перебинтованные культи рук в мою сторону.
- А вам можно?
- Дай, я сказал! Можно… нельзя… я жив остался! Мне все теперь можно.
Я передал сигарету, потом сообразил – забрал обратно и прикурил. Вставил ему в рот, он несколько раз сильно затянулся и закашлялся.
- Там ад кромешный был. Ровным слоем – кипящее масло снизу и пылающий воздух – сверху. В костюме человек выживет секунд пятнадцать… если по воздуху будет лететь. Потому что башмаки не рассчитаны на температуру в двести градусов! Счет идет на минуты. Кэп готов дать команду на эвакуацию – часть шлюпов уже спустили. Тут Кирюха и вызвался. Говорит «Могу дойти до щита». Его спрашивают – как? Отвечает – «Дойду. И включу». Думать некогда! Смотрю в глаза его – вижу, не врет. Дойдет. Как – не знаю. Но дойдет, чертяка. Начали одевать его в темпе. В башмаки ветоши накидали, чтоб прослойку какую-никакую сделать. Водой окатили, все как полагается сделали. Шлюзовую открыли, он сквозь шлем улыбнулся и пошел. Мы задраились обратно.* * *
Мамочки… Жарко-то как! Второй шаг. Снизу булькает, сверху гудит. Ох, ноженьки вы мои, ноженьки. Топайте по дороженьке. Пятый. Топайте милые… Еще шажок. Еще. Давай! Я руками туманы разведу. Седьмой. Весь мир против нас. Десятый. Я один против мира. Совсем чуть осталось. Сделай так, чтоб не было страшно. Двенадцать. Не сдаваться. Ноги держать! Держать! Черти волосатые! Ни видать ничего! Из тела выходить надо. Четырнадцать. Только высоко подниматься нельзя. А то за переборку вылечу. Красота какая – в раскоряку почти стою. Из под голенищ только, парок идет. Вот и щиток – пять шагов сделать. Шестнадцать. А ну встать! Давай Кирюха, вставай! Кто-то меня тянет назад. Восемнадцать. Он самый трудный – он последний! Что-то фокус пропадает. Плывет все перед глазами. Ну же! Я не вижу-у-у! Здесь рубильник должен быть. Вернуться в тело? ДА. Бл… А-а-а…! Ножки уже сварились, можно подавать на стол… Вот он родимый. Ручку вниз. Все правильно делаешь. Больно-то как.
* * *- Он там был от силы секунд двадцать. Очень быстро добрался. Как! До сих пор не могу понять. Сразу стало понятно, когда пена пошла. Я наготове стоял. Вбежал. Кирилл на коленях около щита. В сознании. Еще сигарету дай!
Я прикурил уже пятую по счету и передал ему.
- Я на руки его и бегом. Вытащил. Пока бежал – у него башмак с ноги слетел. Я кинул взгляд… а там… вареное все. На пол Кира положил, бормочу чего-то. То ли ему… то ли себе. Из глаз слезы – то ли от жара… то ли от боли его. Он свои глаза открывает – а там все болью плескается. «Спасибо» - говорит. «Помнишь… я тебе про сундук желаний рассказывал?» - я киваю в ответ. «Я только сейчас понял… что монах сказал… ведь человек крайне нежная скотина… каждый миг может умереть. И желаний всех не успеть… а главное… себе самому, на последнем вдохе ответить – Я СДЕЛАЛ ВСЕ ЧТО МОГ? СДЕЛАЛ ПРАВИЛЬНО? Спасибо Боже». Сказал и умер.
Я тебе за него отвечу: он сделал все правильно. Не за что ему стыдиться. Я себе… да и тебе… каждому хочу пожелать - уйти из жизни с чувством исполненного долга и чистой совестью.
